Николай Виденин всегда мечтал снимать кино. Настоящее, авторское, такое, чтобы зрители выходили из зала и долго молчали, переваривая увиденное. Он даже поступил во ВГИК, но учеба не сложилась. Жизнь повернулась совсем другой стороной.
Теперь, в конце восьмидесятых, Николай работает в обычном видеосалоне на Васильевском острове. Целыми днями перематывает кассеты, выдает «Рэмбо» и «Терминатора», записывает желающим свежие боевики с пятого-шестого поколения. Работа не бог весть какая, зато стабильная. По крайней мере, так казалось.
В один из пасмурных ноябрьских дней в салон зашли старшеклассники. Обычное дело - попросили что-нибудь «пожестче». Николай, не особо вникая, протянул им кассету из стопки «только для взрослых». Он и сам толком не знал, что там записано. Просто хотел побыстрее обслужить и вернуться к чаю.
Через два дня его вызвали в милицию. Оказалось, родители одного из мальчишек нашли дома запись и устроили скандал. Дальше - суд, громкое дело, газетные заголовки про «развращение несовершеннолетних». Николай пытался объяснить, что не хотел ничего плохого, что это была случайность. Но судья смотрел на него холодно и без интереса.
Приговор оказался неожиданно суровым. Не тюрьма строгого режима, но колония-поселение. Далекая северная точка, где вместо кинозала - лесоповал, вместо видеомагнитофона - бензопила и топор. Так Николай Виденин превратился в Видика.
Первое время он почти не разговаривал. Просто выходил утром в лес, пилил, таскал, грузил. Руки быстро покрылись мозолями, спина ныла так, будто ее каждый день били доской. Ночами снились старые пленки, запах кинопленки, щелчки перемотки. Просыпался - вокруг только запах сырой хвои и мокрой одежды.
Со временем к нему привыкли. Кто-то из местных даже начал называть его по прозвищу с какой-то странной теплотой. Видик. Не насмешка, а скорее сокращение от «видеокассета». Словно он принес с собой кусочек другого мира, который здесь никому не был доступен.
Иногда по вечерам, когда все расходились по баракам, кто-нибудь просил рассказать про кино. Не про порно, конечно, а про нормальные фильмы. Про Тарковского, про Феллини, про то, как снимают крупным планом дождь на стекле. Николай сначала отнекивался, а потом начал говорить. Тихо, без пафоса, но люди слушали. Некоторые даже закрывали глаза, будто действительно видели кадры.
Жизнь в колонии текла медленно и однообразно. Утро - подъем, построение, лес, обед, снова лес, ужин, отбой. Но в этой рутине появилось что-то новое. Видик стал тем человеком, который умел говорить о другом. Не о сроках, не о пайке, не о том, кто кого сегодня достал. О чем-то большем.
Он не стал другим человеком. Не исправился в классическом смысле слова. Просто понял одну простую вещь: даже здесь, среди сосен и снега, можно оставаться тем, кем ты себя ощущаешь внутри. Можно рассказывать истории. Можно держать в голове кадры, которые никто не отнимет.
Иногда, когда пила заглохла и наступала тишина, Николай смотрел на небо между верхушками деревьев и думал о том, что однажды выйдет отсюда. И, возможно, все-таки снимет свой фильм. Не про лагерь, не про суд, не про ошибку в видеосалоне. Про то, как человек все равно пытается сохранить внутри себя маленький кусочек света. Даже когда вокруг только лес и холод.
А пока он просто шел вперед по снежной тропе, неся на плече очередное бревно. И думал, что когда-нибудь эта дорога обязательно закончится. А пленка в голове - никогда.
Читать далее...
Всего отзывов
5